Очерк одинокого лаборанта

Внимание, откроется в новом окне. ПечатьE-mail

Я приехал в конце апреля 2011 года после довольно долгой переписки с директором. Выяснилось, что наши интересы совпадают: ему надо было обжить пустующий кордон, а мне хотелось поработать и пожить в лесу.

На большой живописной поляне сохранились от старых времён два домика. Один пребывает в состоянии ремонта, во втором вполне можно жить. Пол немножко просел, печь засорилась, стены покрыты копотью, пчёлы завелись в стенной пазухе – это мелочи для того, кто хочет жить в лесу.

На этой поляне некогда стоял посёлок «Пролетарский», почему и домик стал именоваться «кордон Пролетарский».

Прежде на территории заповедника располагались ещё две деревни, после которых также остались две обширные поляны. Кажется, других заметных полян в этом лесу просто нет, одна сплошная лесная гуща.

Жители трёх маленьких поселков производили стекло. Почва здесь песчаная, в некоторых местах встречается белый мелкий песок, идеальный для стекольного производства. Ещё в начале двадцатого века здесь прямо в чаще поставили стекольный завод. Рабочие поселились рядом. Песок добывали под ногами и возили на завод телегами. Население росло. Затем обосновался тут и винокуренный завод, работающий на привозной пшенице. Жители трёх деревень запрудили речушку Сольку – получили несколько больших прудов, запустили рыбу и раков. Сады в деревнях разрослись.

После Великой Отечественной производство остановилось. Должно быть, причиной тому послужила удалённость от железной дороги. Зато с грохотом пришли леспромхозы и навалились на работу. Старые мощные деревья уступили место саженцам, а сами в виде «хлыстов» покинули родной лес. Сейчас основной массив имеет средний лесной возраст: 45-50 лет. Островками встречается старый, прадедушкин лес - неохватные сосны и кряжистые дубы.

Послевоенные леса также хорош, особенно зеленомошники. Здесь нежно сияет ровный светлый мох, пестрящий тёмным брусничником, сквозит высоким светом сумрак между стволами – входишь, словно в готический храм.  

Моя жизнь удалась, подумал я, когда печка перестала дымить. В конце апреля ночи холодные, печь я топил каждый вечер, но в первую встречу, когда мы с ней только познакомились, она упрямилась. Я пригрозил ей веником и принялся мыть пол, поскольку над самым полом дыма меньше. Когда помыл третью комнатку, она одумалась, изнутри согретая; дым устремился в трубу, и появилось приятное гудение пламени, увлечённого сильной тягой.

Кордон «Пролетарский», фотограф А. Ф. Гальцев

Запах нежилья ушёл через двое суток, а в целом, первичное обживание заняло неделю. Каждая вещь должна была найти подходящее место. Конечно, я не мог привезти всё необходимое с собой, основу для быта на кордоне заложили сотрудники и директор, прислав тару для воды, посуду, полотенца, мыло…

Только тот, кто обживался в абсолютно пустом доме, знает, как много вещей требуется в быту.

Мне повезло с днями прибытия. Конец апреля и начало мая – идеальное время для обживания. Холода и зноя нет, комаров тоже. Обстановка щадящая, задачи можно решать по одной: вода, еда, тепло, заточка инструментов, чистота, предметы обихода, лежанка, дрова, двор, освещение… Служебные обязанности исполнялись параллельно. 

Стационарного электричества на кордоне, разумеется, нет. После образования заповедника жители переехали на новые места, забрав с собой дома, так что линию электроснабжения отсюда убрали. Директор привёз на кордон бензиновый движок, производящий 1,6 киловатт, и этого вполне достаточно.

Световой день прибавлялся. Бензин я берёг, ну и, кроме того, берёг тишину, поэтому приспособился жить при небесном освещении. Была у меня также керосиновая лампа – стеклянная фея, однако я редко обращался к ней, поскольку вместо керосина в хозяйственных магазинах продают смесь керосина и солярки – о, сверхприбыль! – и лампа наполняла комнату запахом трактора, заехавшего в гости.

Природу мы любим ещё и за то, что она даже ради прибыли не врёт.   

Мои задачи не ограничивались обустройством жилого кордона. Как лаборант научного отдела я обслуживал гидропост, то бишь ставил градусник речке-Сольке и замерял уровень воды. Речка не болеет… а, впрочем, болела. После объявления об организации заповедника, в дни отъезда кто-то из отъезжающих высыпал в Сольку мешок химикатов – и речка на несколько лет вымерла. Погибли десятиногие ползуны, и по сей день их нет, но, зная деятельный характер директора, предвижу, что раков завезут и былую численность их восстановят.

Кроме речки, на моём попечении было и небо. Я вёл погодный журнал, то есть служил метеорологом. На свете много облаков: скажем, 46 видов. Изучить их просто. Если в каждый сознательный год жизни запоминать по одному виду, к пенсии любой человек изучит их и потом, в старости будет наслаждаться знанием облаков. Ведь это совсем другое дело – смотреть ввысь образованными глазами: кумулюс медиокрис - кучевые средние. Хорошо быть в небе своим человеком! Был у меня и для воздуха градусник, и каждые три часа я записывал погоду в журнал. Мне нравится делать записи и часто смотреть в небо. (Дорогой читатель, чаще смотрите в небо! Так проветривается душа. Тёмные узелки в мыслях развяжутся, обиды покажутся мелочами.)   

15 мая появились комары. Хорошо хоть они мне дали три недели на обустройство! Появились дружно, и не было от них отбою. С берегов реки, с лесных болотистых опушек, из лесных ям, где некогда брали песок, взлетели новые комары и устремились ко мне. Вскоре стал наползать упорный клещ. (Любовь и кровь - рифма. Там, где решаются вопросы размножения, пощады не жди.) Потом загудели, прилетая знакомиться и кровно брататься, разнообразные слепни. И тогда я решил, что этот заповедник – прежде всего ООПТ насекомых. Я чуть было не освоил волчий вой. (Ночь, кривая луна, избушка на поляне в окружении чёрного леса, на посеребрённой траве стоит одинокий лаборант и всё наболевшее высказывает небесам – о-о-у-у-у… Так мог бы начаться блокбастер о работниках леса.)

А примирила меня с кровопийцами  не аэрозоль, не мазь, не сетка, но простая мысль. Если бы лесная чаща не охранялась этой бессчётной злой армией, от леса давно бы ничего не осталось. Лес превратился бы в сеть тропинок и шашлычных полян, покрылся бы пакетами и бутылками, а потом и вовсе исчез бы, несмотря на отдалённость от города. Ведь как происходит освоение новых земель: сначала пикникующие располагаются на травке где-нибудь неподалёку от своего двора; потом, по мере загрязнения природной среды и усиления нежности к ещё нетронутому ландшафту, едут подальше, затем ещё дальше… так они и двигались бы до кромки океана, если бы не экологическая помощь кусачих насекомых. Они – стражники природы, хотя сами не ведают о столь высокой миссии.

Потом я обрадовался тому, что мне, лаборанту, ничтожно мало платят. Потом меня порадовала убогая обстановка моего жилья. Ведь если бы лаборанту в заповеднике платили много, если бы его поселяли в коттедж да ещё с постоянным электричеством и надёжной мобильной связью – я никогда и ни за что не попал бы на эту работу. Нашлись бы люди пошустрей и поухватистей. Слава Богу, что всё так шатко, бедно и так чешется!  

Пока я обживался, заповедник «Брянский лес» трудился вовсю. И про животных мы вправе так выразиться, ибо их житьё-бытиё не легче нашего труда. Нету им отпуска, развлечений и самозабвений – идёт непрерывный экзамен, и там всего две оценки: жизнь и смерть. Животное играет и тешится лишь в детстве, пребывая под родительской опёкой, но во взрослой поре заботы о пропитании, о продолжении рода и самозащите превращают сам процесс жизни в трудную и опасную службу. Тут не только внимательность и мужество… сколько надо им, беднягам, терпения! Холод и зной, комары, слепни, оводы, мокрец, гнус, клещ, нательные букашки, а именно блохи, пухоеды, вши… – это при постоянном чувстве голода, которое мотивирует поведение животных почти круглый год, за исключением гона. Терпение требуется, как говорится, адское.

(Мы путаем оводов и слепней. Людей кусают слепни, и, главным образом, 3 вида.) 

Слепни и оводы мучают теплокровных в жаркий сезон ежегодно и повсеместно. Тогда лоси погружаются в реку, делая реку рогатой. Кабаны вымазываются липкой глиной, которая, высохнув, покрывает их панцирем. Эта защитная привычка сохраняется также у домашних свиней, откуда берётся наше надменное «свинья грязь найдёт». Но тут не в грязи дело, а в развитом уме.

Грязевая ванна диких свиней, фотограв А. Ф. Гальцев

Все звери, малые и большие, травоядные и хищные трудятся и страдают куда больше, чем наслаждаются сытостью или дремлют.

К естественным испытаниям животных издревле прибавился человек с орудиями своей цивилизации, со всем своим агрессивным прогрессом. Молодцы создатели заповедников! И дело не только в том, что мы должны хотя бы часть природы оставить потомкам. Заповедник - не только ковчег для спасения детей природных тварей, но также место нашего примирения с ними, место справедливости.         

(Первый среди известных закон о защите природы был принят на Шри-Ланке в 3 веке до н.э.  Вероятно, это был указ, оберегающий дичь и ценные растения. Такими же резерватами для сохранности дичи в интересах властителя служили и все последующие заповедники до 1872 года, когда был создан Йеллостоунский национальный парк – первый по-настоящему природоохранный резерват. В России таковым стал Баргузинский заповедник, основанный в 1916 г. Охотничьи заказники известны на Руси много раньше. В XIII веке галицко-волынский князь Даниил издал указ о создании заповедников в Беловежской и Цуманской пущах. В XVII веке по решению Алексея Михайловича Романова была организована сеть особых территорий вокруг Москвы, где всем, кроме царя, запретили охотиться.)

Коллектив заповедника тоже не отдыхал. Для сотрудников научного отдела настала познавательная страда; они покинули зимние кабинеты и отправились в лес. Работники хозяйственного отдела взялись за обустройство центральной усадьбы, за починку дорог и распашку противопожарных межей. Инспектора отдела охраны получили добавочную заботу – противопожарную. Но охрана территории тоже потребовала дополнительных усилий в связи с пробуждением после зимней спячки туристов и отдыхающих.

Оперотряд, фотограф А. Ф. Гальцев

Что касается браконьеров, у них нет шансов набедокурить в заповеднике. Охранные рейды совершаются и днём, и ночью; 20 инспекторов оснащены рациями, автомобилями, прибором ночного видения.

Однако их заботы охраной не ограничивается. Инспекторы обновляют и устанавливают аншлаги, чинят мосты, возводят ограждения, обустраивают места отдыха для посетителей, дежурят на 36-метровой пожарной каланче.  

С этой высоты видна запредельная заповеднику даль, и - чуть что - дежурный инспектор сообщает о дыме в окрестные населённые пункты: в Суземку, Трубчевск, Смелиж, Холмечи.

Работа инспекторов не мешает животным. В этом я не раз убеждался. Дикие звери боятся именно охотников. Своей животной смекалкой они распознали, что есть на свете два рода людей: человек добрый и человек хищный. Население заповедника – дикие старожилы со своим потомством, народившемся тут за 24 года - не такие уж они пугливые. Не раз на краю Пролетарской поляны меня встречал крупный заяц-русак. Ждал, разглядывал. Однажды мы так знакомились целую минуту, хотя между нами было всего метров 12. Насмотревшись, косой обратил ко мне спину и неспешным шагом, покачивая ушами, пошёл кое-как по своим делам. Неудобно ему ходить при таких длинных задних ногах, но  прыгать причин не нашлось. Я успел рассмотреть шрамы на его ушах, выражение морды, инопланетные глаза… На нём невзрачно сидела серая шкура, фактурой похожая на шинель или старый войлок – это был матёрый солдат природы, вечный дежурный.

Вышка пожарного наблюдения, фотограф М. В. БабанинВ заповеднике проживают натуры трепетные, весьма пугливые, например, енотовидные собаки. Но и с этими робкими душами я встречался на спокойной ноте. Ну, сошлись нежданно, бывает – поджав хвост, мелкой трусцой полосатая собачка пересекает тропу метрах в пяти от меня. Без паники.

Нам, романтикам, конечно, хотелось бы навести мосты дружбы и со всеми здороваться за лапу, иметь возможность потрепать зверя по щеке, подержать за тёплое ухо, но дикие жильцы планеты не столь нуждаются в ласковых контактах, как мы. Им вполне достаточно, если мы не причиняем вреда.

Из наблюдения за ними, а также из общения с профессионалами я понял, что животные через несколько лет после начала работы заповедника уже знают о режиме безопасности. И как-то сообщают сородичам! В заповедник некоторые звери приходят издалека, чтобы отдохнуть от людей. Поэтому вдвойне важна работа госинспектора. Браконьерский выстрел на заповедной земле есть предательство доверия к нам диких животных.

Кабанов я видел часто. На Пролетарской поляне неподалёку от кордона стоят яблони - одичавшие, корявые, колючие, и всё же довольно щедрые. В конце лета поесть яблок приходят большие поросячьи семьи, до 15 голов. Происходит это чаще в ночное время,  но случалось и днём. Только больших секачей ни разу не встретил, очень уж они  осторожные. Зато убедился в их проживании не только по изобилию поросят, но также по особым отметинам на чёрной ольхе. (фото) Кабан бьёт по стволу клыком, обновляя древесную рану для получения сока. Этим соком кабан, а затем и его родственники, натирают свои бока – для чего? Вероятно, для избавления от накожных паразитов. Быть может, ольховая смола действует и как репеллент. Подробности мне неизвестны. Почему-то он избрал именно чёрную ольху, а не сосну, богатую живицей. Но вряд ли кабан ошибается. (Один старый охотник величал кабана профессором и уверенно заявлял, что это самый осторожный и догадливый зверь в лесу.)   

Медведя мне довелось увидеть всего однажды, и тоже в зарослях заброшенного сада. Он так помчался прочь от безоружного лаборанта, что кусты боярышника трещали и шатались. Даже холку заметить едва удалось, не то что заглянуть в зверские глаза.  

Куда страшнее показалась мне нежданная встреча с человеком. Июль. Густой, тяжёлый закат. Дымно-рубиновое солнце опустилось за чёрный лес. Отсветы в маленьких оконцах уведомляют: завтра тоже грядёт большая жара. И сам этот свет - угрюмый, какой-то обвиняющий, почти гневный - настраивал на тревогу. Я сидел над тетрадью при золотистом огоньке свечи. Загадочный зверь на чердаке уже начал свою возню. Мне пора спать, сдав смену маленьким окаянным гостям. Скоро из подполья выйдет желтогорлая мышь, совершенно бесстыжая, и начнётся шорох по углам и повсюду. Она в нетерпении, она ждёт, когда я лягу. Вон уже зыркнула из-под шкафа, удивилась и укорила, чего это я засиделся, когда в небе уже погасили свет. Только задул свечу - стук в дверь. Сердце подпрыгнуло. (По неожиданности почти то же самое, как если бы космонавту постучали в дверь лунной станции.) 

Там стоял незнакомый человек лет сорока. Смотрел мирно и доверчиво, остриженный под новобранца.

- Я очень устал и хочу пить воду, - произнёс.

Просьба показалась мне странной, ибо путник, откуда бы ни пришёл, непременно пересекал речку Сольку с её чистейшей водой. Я присмотрелся - он оказался ребёнком, повзрослевшим по ошибке и только внешне. Рукою он сделал поясняющий жест, будто взялся за кружку. Он хотел попить воды именно из посуды, а не с ладони и не губами из реки. 

Жадно выпив две кружки, незнакомец обратил ко мне благодарное и совершенно счастливое лицо. В таком возрасте лучистые улыбки допускаются лишь у людей, живущих наивно и независимо. Он был, пожалуй, тоже отшельником, только отошедшим не в лес, а в детство, откуда выйти уже не мог и не собирался. Доверчивый Боря отправился утром погулять по окраине Трубчевска и заблудился; 20 километров, однако, протопал, не обратив никакого внимания на запретительные аншлаги и шлагбаум. Пришлось вызвать по рации оперативный отряд, который доставил Борю по месту проживания. То был единственный в моей практике случай незаконного и столь глубокого проникновения на территорию Брянского заповедника.

Лето одиннадцатого года выдалось всё же не таким знойным, как лето десятого. В конце июля зачастили грозы. Помню одну особенно лютую, швырявшую молнии слитно и повсюду, так что небо переливалось электрическим светом. Один разряд ударил в нескольких метрах от кордона - я от ослепления закрыл глаза, а когда открыл, металлические предметы в комнате обрели ауру. Хорошо, я не имел ничего металлического в себе – ни золотых зубов, ни стального сердца, ни железной воли, иначе каюк был бы мне.              

В августе Пролетарскую поляну потревожил технический шум. Её западный угол с примыкающим лесом и болотцем и даже с излучиной реки начали огораживать тяжёлой бревенчатой изгородью. Бригада из шести инспекторов взялась построить вольер площадью в 4 га для зубров-переселенцев.

Началась работа до седьмого пота. Комары, духота, порой зыбкая жижа под ногами, гнетущий вес брёвен, переносимых на плечах, поскольку техника посреди зарослей не может помочь. Если выбирать с точки зрения строителя, место было взято наихудшее. Если с точки зрения зубра – наилучшее. Три группы специалистов порознь выбирали участок для вольера, и все сошлись на этой опушке: здесь всё на вкус рогатых великанов – и простор, и заросли, и чистая речка, и топь. Переселенцы проведут в ограде первые три месяца – время, необходимое для привыкания к месту, для успокоения гигантских нервов.

Восточная ограда вольера, фотограф А. Ф. Гальцев

Заповедник на данный момент, когда пишутся эти строки, то есть в конце октября 2011, принял 7 голов, они прибыли из Окского и  Приокско-Террасного заповедников. А в перспективе будут ещё пополнения, так что вольер прослужит для адаптации зубров как минимум года три.

Невероятно, добровольные строители управились за 21 день. Теперь меня уже не так удивляет загадка возведения пирамид или Стоунхеджа. Когда люди берутся за дело, они его делают. Камни и брёвна послушны человеческой воле. (Фотки вольера с подписями)

Таково главное событие года в жизни заповедника. Событие давно ожидаемое, обсуждаемое, всех интригующее и пугающее ответственностью. 

Обрезки строительной древесины достались мне на дрова. В августе я снова топил старую, капризную печь, ибо ночи настали прохладные. По завершении строительства вновь притихла Пролетарская поляна. Только ветер шевелил ветви и вершины окружающего кордон леса, дождь окутывал избушку глубоким шорохом, на дальнем болоте вечерами о чём-то вскрикивали выпь и цапля – страшными, нечеловеческими голосами.

Лес делался ещё прекрасней. В нём появились янтарно-медовые краски, а в сентябре вспыхнули оранжевые, алые, багровые – краски тоски, любви и прощания… особенно трогательные в соседстве с благородной и тихой зеленью сосен, будто смешанной с инеем, и тёмным бархатом елей.     

В сентябре я увлёкся грибами. Варёная крупа приелась. Крупа с грибами – другое дело. Ягоды давно прошли, в июле, и как-то мимо - не успел я черникой увлечься. Её склевали птицы, начисто, всю. И на здоровье! Вообще-то, я не заготовитель. Я собираю в корзину памяти мгновения природы. Если жить внимательно, малый миг оказывается глубоким, и время жизни - почти бескрайним. Сейчас вот смотрю на буквы и слышу сухой треск, производимый прыжками кузнечиков в осенней траве.    

Все сведения о флоре и фауне, о научной деятельности, о работе отдела экопросвещения , а также о возможности посетить Брянский заповедник Вы найдёте на сайте www.bryansky-les.ru. Добро пожаловать!

Андрей Гальцев

 

Завершенные проекты:

ZO logo

Реклама на сайте «Заповедники»
© Alekcandrina.RU. Разработка и продвижение сайтов. При перепечатке материалов активная ссылка на Центр Заповедники обязательна.

© 1996 - 2017 ЭкоЦентр ЗАПОВЕДНИКИ - экологическое образование и просвещение
Программы ЭкоЦентра: Учебный центр "Заповедная семинария", Экологическое движение, "Друзья заповедных островов", Волонтерские программы 2017 центра "Бурундук", Экологические тропы и визит-центры